Знавал я, судари, одного человека, так он, покуда не понимал – благоденствовал, а понял - удавился

Книга жалоб и предложений
sstoyan
^_^

тот самый инвалид...
sstoyan
Занимательная история из мемуаров философа М.Агурского, «Пепел Клааса»
Вспоминается гайдаевское «Где этот чертов инвалид? — Не шуми. Я инвалид»
Реальный прототип... Примечания мои.

Работал во ВНАИЗе* безногий пьяница и хулиган Василий Бедринский, доставший откуда-то инженерный диплом.
Ноги он потерял спьяну под трамваем, но в зависимости от ситуации причислял себя к той категории инвалидов, которая в данный момент была более выгодной.
Вначале он выдавал себя за инвалида гражданской войны. Ввиду утраты интереса к этой категории героев, Бедринский стал инвалидом труда, потом инвалидом Великой Отечественной войны.
Он часто менял жилье, непрерывно его улучшая, устраивая в соответствующих учреждениях грандиозные скандалы.
На работе он ничего не делал и приходил, когда вздумается. Ему давали никому не нужную работу, например, сделать чертеж портфеля для шпионского магнитофона.
Всех дел Бедринского я не знаю, но на его совести есть одно черное. В ДЗЗ** после войны работал, скажу без колебаний, гениальный человек, Шолпа***, имя которого упомянуто в истории кино Садуля****.
Шолпа умел рисовать... звук, а точнее, фонограммы на кинолентах, которые имитировали музыкальные произведения. Рисованный звук, естественно, придавал музыкальным произведениям особый тембр, ибо Шолпа не воспроизводил обертонов. Шолпа получил большие деньги на свои работы, и это оказалось началом конца. К нему присосались хищники, разворовавшие миллионы. Дело кончилось фельетоном в «Правде», где рисованный звук был объявлен жульнической проделкой. Но не этот фельетон, а Бедринский послужил причиной гибели Шолпы. В ДЗЗ были длинные коридоры, по которым Бедринский ухарем катался на своих роликах. Бедринский, на спор, разогнался, помчался в сторону разговаривавшего с кем-то Шолпы и сбил его с ног. Шолпа потерял сознание и в тяжелом состоянии попал в больницу, где вскоре умер. Бедринскому не было ничего. Такие, как он, совершенно безнаказанны в России.
Бедринский ездил два раза в день мимо особняка Берии*****. Его ролики издавали ужасный шум, катясь по асфальтовому тротуару.
Берия не выдержал******, и в один прекрасный день Бедринскому вручили от его имени в подарок трехколесный инвалидный автомобиль.
Это невероятно повысило престиж Бедринского. Потрясая дарственной, он в очередной раз улучшил свое жилищное положение. Судьба же автомобиля была менее удачной. Очень скоро Бедринский, в стельку пьяный, въехал на нем в подвал. С помощью дарственной, он поставил машину на ремонт за счет ВНАИЗа.
Дарственная прекратила магическое действие сразу после падения Берии.


* ВНАИЗ — Всесоюзный научно-исследовательский институт звукозаписи
** ДЗЗ — Дом Звукозаписи
*** Шолпо Евгений Александрович (1891—1951), изобретатель и конструктор первого в мире электронного синтезатора звука «Вариофон».
**** Жорж Садуль, «Всеобщая история кино»
***** Берия Лаврентий Павлович, друг всех советских детей, отец атомной бомбы.
****** А мог бы совершенно безнаказанно расстрелять его прямо из окна особняка!

Лубянка — все ночи, полные огня. Лубянка — зачем сгубила ты меня?
sstoyan
Интервью 1999 года из журнала «Журналист» с полковником КГБ...
Лихая старушка. Жаль о её деятельности в годы войны автор не удосужился расспросить подробнее.



Далекое — близкое
Е. КОЗЕЛЬЦЕВА, Г. КУЗНЕЦОВ
Журфак и Лубянка
Полковник КГБ под «крышей» Московского университета
С полковником КГБ в отставке Еленой КОЗЕЛЬЦЕВОЙ беседует Георгий КУЗНЕЦОВ

Г.К. Давненько мы с вами, Елена Борисовна, не виделись...
Е.К. Почти лет двадцать, как ушла на пенсию.
Г.К. В одной газете прочел я заметку о журфаке шестидесятых, в которой о вас упоминается. Еще в некоторых книгах, написанных бывшими чекистами, вашу фамилию встретил. И понял, что пришла пора взять у вас, курировавшей МГУ по линии «бдительности», интервью.
Е.К. Никаких интервью. Просто поговорить — другое дело... А заметка — это про трех студентов, кажется?
Г.К. Про них. Валера, Марк и Леонид в пустой аудитории играли в карты, запершись, как водится, ножкой стула. К ним вломился комсомольский оперотряд: ага, листовки сочиняете — ведь завтра суд над Синявским и Даниэлем! Трясли ребят, ничего не добились, а выслужиться сыщикам-любителям хотелось, и направили они подозреваемых куда следует. Цитирую заметку: «Профессионалом оказалась женщина. Симпатичная, никак не старая, глаза умные и красивые, настороженные, но не бегают. По-моему, она сразу смекнула все: и то, что листовок мы не изготавливали, и то, что все равно бы не признались».
Е.К. Отпустила я их с Богом, а потом они сами ко мне прибежали, потому что на журфаке никак не хотели закрывать это «дело».
Г.К. Комсомол был у нас гораздо старательней, чем КГБ. Оперотрядовцы приходили в 7 утра, чтобы застукать в постели у аспиранта непрописанную девушку — паспорта проверяли! Я их поначалу пытался послать куда подальше, мне уж за тридцать было, матерый журналюга — так они на товарища Гришина сослались, на МГК КПСС! А вечером комсомольцы-добровольцы вваливались в качестве санкомиссии, водили пальцем по нижней перекладине стула и очень радовались, обнаружив пыль. Словом, никакого КГБ не надо было — полное самообслуживание под руководством парткома... Но, Елена Борисовна, у вас ведь наверняка были дела и посерьезней, чем беседа с нашкодившими студентами? Как Лубянка в вашем лице опекала нас?
Е.К. Ну, журфак было кому опекать и помимо меня. Молодые офицеры там работали.
Г.К. А вы как бы сверху присматривали? Я имею в виду, что кабинет ваш был, кажется, в высотном здании на Ленгорах.
Е.К. А где ему быть, если я считалась референтом ректора Ивана Георгиевича Петровского?
Г.К. Вы, конечно же, знали Гавриила Попова, тогдашнего декана экономического факультета. Так вот, он позже в одной из своих статей писал, что Административная Система была невозможна без подсистемы КГБ, чья функция могла реализоваться «и в относительно культурном, и в варварском виде». Как я понимаю, вы придерживались культурного варианта?
Е.К. Университет все-таки храм науки. Я ведь пришла туда как только это здание построили. Кстати, Попов в той же статье, о которой вы напомнили, хорошо написал, что с каждой сменой поколений Административная Система становится хуже. Приходят люди, воспитанные самой этой Системой в духе чинопочитания, без инициативы, без собственных идей и мнений. Я и без Попова, к сожалению, это видела.
Г.К. Вероятно, в МГУ вы ведали тем, что называлось «подбором и расстановкой кадров»?
Е.К. По воле тогдашнего ректора МГУ академика Петровского я участвовала в решении многих вопросов, связанных с управлением всем сложным университетским хозяйством и обеспечением его безопасности. Вплоть до создания новых факультетов и сохранения старых. Обсуждался, например, вопрос о судьбе журфака. Некоторые люди из партийных органов предлагали сосредоточить подготовку журналистов в системе ВПШ — высших партшкол. Там, дескать, сумеют лучше подковать в марксистско-ленинском духе.
Г.К. Насколько я помню, на Ленгорах было к журфаку двойственное отношение. Ученые не могли понять, что же мы такое — то ли строгая «партийная зона», то ли рассадник вольности...
Е.К. ...Но во всяком случае не наука. Так и говорили на большом Ученом совете. Обрадовались, что можно от этих журналистов наконец освободиться. Но декан Ясен Засурский всякий раз подчеркивал важность общегуманитарной, именно научной подготовки будущих журналистов. Кажется, удачным оказался мой аргумент о том, что на факультете у журналистов ученые-филологи сильнее, чем на самом филфаке. Подумали, прикинули — и правда. Профессора Шведов, Архипов, Кучборская, Бабаев, Западов...
Г.К. Законодатель русского языка Розенталь...
Е.К. Это все были личности, известные в науке. В общем, не отдали журфак, сохранили в МГУ. А если учесть, что на Москву равнялись в других городах, сохранили и всю систему университетской подготовки журналистов в СССР. Я не слукавлю, если скажу, что наши журналисты мирового класса и по образованию, и по силе духа... Что касается «кадровых вопросов», приходилось разбираться, где принципиальный научный спор, а где столкновение амбиций. Помню, как поссорились два академика, а дело страдало. Пришлось мне их мирить — с помощью третьего академика. Да вы и сами были на той встрече как журналист. У меня где-то фотография хранится. Петровский, Александров, Тихонов и вы с микрофоном. Редкий случай — интервью с тремя академиками сразу!
Г.К. Пример того, как спецслужбы «втемную» используют журналистов. Я ведь не знал, что они были в ссоре и что я фиксирую исторический факт их примирения... Вы мне вот что скажите. Для вмешательства в судьбу научных направлений нужна была, вероятно, некоторая научная квалификация? Какое учебное заведение вы заканчивали?
Е.К. Московский электромеханический институт инженеров транспорта. Еще перед войной. После института направили в наркомат путей сообщения. Там я поняла, что это не мое призвание. И пришла в здание на Лубянке. Сама. Книжек начиталась, кино насмотрелась и пришла туда за романтикой. Попросилась на работу. Было мне тогда 19 лет. Кадровик не хотел со мной разговаривать, но как раз к нему зашел другой чекист — мне в отдел, говорит, именно такие люди нужны.
Г.К. Одну минуточку. В 19 лет вы закончили вуз?!
Е.К. Дело прошлое. Пришлось приписать себе годы еще в Воронеже, когда я жила со старенькой бабушкой и мы голодали. Чтобы взяли на завод, знакомый врач за две бутылки самогона выдал необходимую справку. Девушка я была сильная, сразу поставили к станку на авиационном заводе. Потом один конструктор говорит: езжай в Москву, тебе учиться надо. Завод и направил меня на учебу.
Г.К. Итак, МЭМИИТ, потом Лубянка...
Е.К. Потом фронт. Разведка. Ходила в тыл к немцам, когда мы драпали от них и когда они от нас. Обслуживать науку я стала после войны. Можно только гордиться совместной работой и большой дружбой, связавшей меня с Мстиславом Всеволодовичем Келдышем, Иваном Георгиевичем Петровским, Андреем Николаевичем Тихоновым и многими другими. Храню книги с их надписями. Письма. Воспоминания тоже со мной.
Г.К. Среди многих чекистских мемуаров выделяется, по-моему, книга Евгения Грига. Широк, остроумен, талантлив! Сказалось, видно, и то, что, работая в ВААПе (агентстве по авторским правам), он много общался с литераторами. Тоже полковник Пятого главка. О Бобкове, вашем общем начальнике, хорошо отзывается и о многих коллегах, но процент дураков и негодяев, судя по его мемуарам, на Лубянке был не меньше, чем в других местах. Одни прозвища чего стоят: Пропойца, Палкин, Рыхлый...
Е.К. Попробовал бы он раньше это сказать... Григ? Псевдоним, конечно.
Г.К. Вы должны его знать. Одно время он опекал курсы русского языка для иностранцев при МГУ — рядом, значит, работали. К чему я его вспомнил? Есть у него тонкая, по-моему, мысль: переходя «под крышу» какого-нибудь интеллигентного заведения, оперработник начинает душою принадлежать к этой среде, более интересной, чем Лубянская. Такие «подкрышники», честно работая на своей новой должности, становились все более независимыми от КГБ, что начальству лубянскому не нравилось.
Е.К. Пожалуй, в чем-то он прав. Моей душе, несомненно, была близка научная среда, и там. как я уже говорила, у меня было немало настоящих друзей. Но все- таки основной жизнью моей оставалась Лубянка.
Г.К. Если уж зашла речь о мемуарах, написанных вашими коллегами с Лубянки. С явной симпатией вспоминают о вас генерал КГБ Вячеслав Широнин (кстати, выпускник журфака, чем он гордится) и тот же Филипп Бобков в книге «КГБ и власть». Из контекста следует, что вы помогли одному студенту журфака, который под впечатлением венгерских событий 56-го года задумал бороться с советским режимом. Стал сколачивать группу. Его, естественно, заложили товарищи. А вы ограничились душеспасительными беседами — вместо того, чтобы создать громкое дело и получить лишнюю звездочку. Через несколько лет он, окончив университет, попросился на работу в КГБ. Уже замечено: нередко бывшие уголовники хотят поступить на юридический факультет, а вот бывший диссидент захотел в КГБ. И вы с Бобковым рискнули — скрыли от кадровиков венгерский эпизод его молодости и даже поручились за него.
Ё.К. По законам того времени, когда на совещаниях у Филиппа Денисовича некоторые офицеры хвастались: вот у нас в таком-то вузе столько-то арестов, — запросто можно было поломать судьбу и этому студенту, и его товарищам. За четверть века моей работы в МГУ за мной был только один арест. Молодой физик копировал чертежи, данные о новых изобретениях и тащил все это на встречу с иностранцем. Я пыталась его «профилактировать». A он после ареста заявил откровенно: «Мне доллары нужны для красивой жизни. Молодые годы надо прожить красиво». Ну, говорю, тут наши дороги в понимании красоты расходятся.
Г.К. Можно предположить (это я опять же у Грига вычитал), что среди иностранцев, обучавшихся у нас. были люди, выполнявшие задания разведок. К некоторым Григ с коллегами наведывался в общежитие МГУ с негласным обыском. В их отсутствие, конечно. А с другой стороны, наш факультет (особенно международное отделение) — не был ли он кузницей кадров для Первого главка, который теперь отделился от тайной полиции и называется СВР — служба внешней разведки в Ясеневе?
Е.К. Предположить можно все что угодно.
Г.К. Евгений Максимович Примаков, выступая у нас на факультете еще в качестве главы СВР, говорил будущим журналистам, что разведка — это достойная мужская работа.
Е.К. И он прав.
Г.К. Какие качества журналистов оказались привлекательными для разведки?
Е.К. Их широкая образованность, умение вступить в разговор и возможность это сделать в интересах своей газеты. Много общего у разведчика и журналиста. И тот, и другой должны работать в интересах своей родины, не щадя своей жизни, все время находясь в гуще событий и обладая полной информацией о происходящем.
Г.К. Но почему в таком случае нашим студентам-международникам запрещались «неконтролируемые контакты» со студентами-иностранцами? Я об этом не знал, даю задание взять интервью у иностранцев — на меня смотрят как на контрика. Казалось бы, готовишься за рубеж — изучай их психологию, заводи знакомства. Нет, говорят, нас предупредили, что мы не имеем права общаться с иностранцами. И это — учась на одном факультете пять лет! Бред собачий!
Е.К. А это как раз то, что Бобков в своей книге называет перестраховкой. Это недоверие к людям, которое нас губило. До меня другие истории доходили. Как у вас на журфаке, к примеру, две иностранки подрались из-за русского парня. Как француженка ездила на электричке к нему под Рязань помогать в уборке картошки.
Г.К. Нарушила 40-километровую зону! Им ведь запрещалось пересекать первое кольцо «стратегической бетонки», которой тогда и на картах не было. А она, значит, в Рязани узнала главный наш секрет — как на самом деле живут советские люди.
Е.К. Мамаша послала ее учиться в Москву, потому что девица была бойкая, ходила в Париже на студенческие демонстрации, ей там даже передний зуб выбили. Езжай, говорит мамаша, в СССР, я буду за тебя спокойна, там студенческие демонстрации запрещены. А она и тут нашла возможность себя проявить.
Г.К. И что же, отправили обратно в Париж?
Е.К. Нет, дали доучиться. Парню, конечно, сказали, чтоб в Рязань ее больше не возил. Но любви не препятствовали. Красивая была девушка и смелая. Нежно говорила о России.
Г.К. И самого, небось, дальше Рязани не пустили? «Неконтролируемый контакт» с иностранкой — жуткое преступление...
Е.К. За любовь француженки надо расплачиваться. Как и за все в жизни. И разве могло быть у нас что-то неконтролируемое? Вы же сказали про «самообслуживание». На себе ведь это испытали. Но с парнем ограничились профилактикой.
Г.К. Что среди студентов есть Павлики Морозовы, которые следят за идейной чистотой преподавателей, я знал. Вызывали в партком, просвещали. (Кстати, наш секретарь парткома уехал жить в Америку — коммунисты всегда впереди!) Но чтобы коллеги из Оренбурга прислали донос! Заметьте, я там был в командировке в январе 1970 года. А донос на Лубянку поступил только летом, когда до Оренбурга дошел пятый номер «Журналиста» с критической статьей. Я их, конечно, в смешном свете выставил, просто дал репортаж о том, как натаскивают выступающих на репетициях. Они ответили в два адреса — в редакцию журнала и на Лубянку. И вы меня вызвали на профилактическую беседу. Слава Богу, познакомились мы раньше, когда я добрался с магнитофоном до ректора Петровского, в Кремлевскую больницу. Отложить интервью было нельзя, ректор баллотировался в Верховный Совет СССР, а вы и зашли в палату: «Дай погляжу, что это за журналист такой к нашему больному прорвался». В другой-то раз вы гораздо суровее выглядели.
Е.К. А что вы там наболтали в Оренбурге? Про Брежнева что-нибудь?
Г.К. Нет. про «социализм с человеческим лицом». Я ведь был в Праге за два месяца до наших танков, пришел в полный восторг от бесцензурного ТВ и сказал: вот бы поработать так, как чехи, — тогда и помирать можно. В доносе было еще о моем неправильном отношении к рабочему классу, о желании ввести «полпроцента безработицы». Я просто пересказал мысль главного инженера завода «Москвич». Мы ехали с ним на какой-то иномарке, я спросил, когда мы станем делать не хуже. Он и ответил: когда у меня будут нормальные рабочие, а не лимитчики, и когда будет подбор рабочей силы со стороны проходной. Умные руководители уже тогда видели все пороки Административной Системы.
Е.К. Самый популярный сюжет у болтунов был про Брежнева. Однажды пришлось за это отругать даже одного академика, Героя Соцтруда и лауреата. На него письмо пришло аж Андропову.
Г.К. И как Андропов реагировал?
Е.К. Что же, говорит, ваш академик не понимает, что негоже в присутствии пяти человек такие разговоры вести!
Г.К. Примерно то же самое я от вас услышал. Но я- то с одним человеком разговаривал, у него дома, за рюмкой чая, так сказать. А он еще вторую подпись поставил — своего шофера. Вроде это я в машине излагал. Вы же мне разъяснили, что надо быть в своей стране вроде Штирлица, думать, что говоришь и с кем. Слово не воробей, поймают — и вылетишь. Хорошо, что мы начали забывать эту пословицу. А молодым и вовсе не понять. Рассказываю, например, что ректор Петровский умер прямо в ЦК на Старой площади после разговора с чиновником — не верят: как можно было на ректора МГУ голос повышать? На члена Президиума Верховного Совета СССР? И зачем его, беспартийного, туда вызывали?
Е.К. Туда я с ним, к сожалению, не ездила. С партийными работниками я избегала иметь дело. Как только кто-нибудь избирался в высшие партийные органы — все, он уже вне досягаемости КГБ. И он, и его родственники — это я поняла, к сожалению, впоследствии, когда уходила на пенсию в 1980 году. Как раз перед этим я «побеседовала» с внуком одного из партийных руководителей страны. Внук учился в МГУ плохо. Я ему сказала: учти, дедушка не вечен, придется тебе самому в жизни пробиваться, а как ты со своими привычками это сможешь? А внучок и передал наш разговор: как это — дедушка может быть не вечен?
Г.К. Ну и сюжет! Непременно надо этот разговор опубликовать. Пусть молодые почитают.
Е.К. Для профилактики... На вас, значит, наш разговор подействовал и болтать вы перестали?
Г.К. Вы же сказали: знай, где и с кем. Был у меня хороший друг, каждый его приезд в отпуск был праздником. В 45 лет стихи написал: «Я пик своей судьбы прошел, и был он невелик». И еще: «Я соскучился по тебе, снег, я не видел тебя пять зим...»
Е.К. Он был журналист?
Г.К. Да, загранкорреспондент. И полковник внешней разведки. Он тоже знал, что надо и в собственной стране быть Штирлицем.


КОЗЕЛЬЦЕВА Елена Борисовна, сотрудник органов госбезопасности, в 1948-1980 старший куратор МГБ-КГБ по МГУ (официальная должность зам. проректора по режиму), в 1965 подполковник. Живет в Москве.

Мемуаров и печатных трудов за исключением
Козельцева Е. О Келдыше, Петровском и других великих ученых. // Сб. Лубянка: обеспечение экономической безопасности государства. М.: 2005.
не наблюдается...

Либерал конечно не мог не помянуть всуе П.Морозова который давал показания в суде по делу отца - оборзевшего советского сельского функционера, типичного "цапка" той эпохи. Семейные кланы этих новых кулаков-цапков и высылались в период коллективизации.

композитор Марек Белинский: "Танец в зачарованной роще"
sstoyan
из его дебютного альбома 1983 года Ogrod krola switu (Сад короля света)
Marek Bilinski - taniec w zaczarowanom gaju


Мелодия засвечена в советском перестроечном психоделическом мультфильме "Слева Направо → ФРУ-89"
(Фрустрация 1989) Кошмарные видения голодного щенка — авторства Ивана Максимова

Кактус и монитор... К истории мифа
sstoyan
Заметка из 1987 года, журнал «Народное хозяйство Белоруссии»:

Кактус вместо электродов
Оригинальный нейтрализатор зарядов статического электричества разработали ученые Башгосуниверситета. Для этой роли они использовали... кактус.
Растения называют гениальными творениями природы. Именно к ним обратились ученые кафедры экспериментальной физики, ведущие исследования в области нетрадиционных методов поиска и нейтрализации незапланированных скоплений электричества. Возникающий при трении, скольжении, кручении заряд — нередкая причина пожаров и аварий. Справиться с ним может только коронный разряд, приводящий к значительным потерям энергии.
Но для него нужны определенные условия : неоднородное электрополе и электроды исключительно в виде острия. Так в поле зрения уфимцев попал кактус, точнее один из двух тысяч его видов — зигокактус.
Его подключили ... к электрической цепочке. Возникший на поверхности листьев и игл потенциал вызвал требуемый эффект нейтрализации обрабатываемых предметов. Первыми внедрять новинку взялись на одном из предприятий Казани.

Жуков, Эйзенхауэр и Лысиков или как советский двоечник влип в Историю
sstoyan
К сожалению никаких упоминаний о В.Лысикове после этого побега не встретилось, но в 1955 году его уход в Западный Берлин наделал немало шума.



Западно-немецкое эмигрантское издание "свобода" 1955 года:
Бунтарь против советской власти
18 марта сего года семнадцатилетний ученик школы для детей офицеров Советской армии в Карлсхорсте (восточный Берлин) Валерий Лысиков перешел в американский сектор бывшей германской столицы. В предвесенних сумерках он пробрался к аэродрому в Темпельгофе и в помещении воздушной гавани, под шум приземляющихся и улетающих машин, подписал заявление о желании воспользоваться политическим убежищем в свободном мире. Просьба Валерия была уважена. . .
Усмешка судьбы: отец Валерия, подполковник Воздушных Сил СССР Александр Лысиков. занимает ответственный пост на аэродроме в советском секторе Берлина — Шенфельде. Но судьба немного и милостива: во время перехода сына в лагерь «империалистов» отец был в служебной командировке в Советском Союзе. Когда же по всей западной печати пролетела весть о бегстве сына, подполковник вернулся в Берлин и... очутился в самом сложном положении за всю свою жизнь.
Советские ноты, яростно требуя возвращения Валерия, говорили о «международных законах для несовершеннолетних». Как это всегда бывает в неприятные для коммунистической власти моменты, — коммунисты заговорили о «правовых нормах». . .
Это Валерия не смутило и он, все еще находясь в Берлине, выступил перед международной печатью с открытым заявлением о своей неприязни к изолгавшейся советской власти. Светловолосый юноша с узким лицом и голубыми глазами сказал, что с коммунистами ему не по пути и потому он решил уйти на свободу. Затем — последняя попытка советской администрации повлиять на решение беглеца: отец и мать Валерия приняли приглашение американской администрации и 27 марта в западном Берлине имели встречу с сыном.
В течение двух с половиной часов родители, часто в слезах, пытались уговорить сына вернуться к ним и начать новую жизнь в Сталинграде, где проживает бабушка Валерия.
Валерий Лысиков своей точки зрения не изменил, определенно заявив родителям, что на Запад пришел добровольно и действует исключительно по собственной воле. . .
Почему сын советского офицера, хорошо устроенного в военно-воздушных силах, решил порвать с советской властью? Мы на эту тему долго беседовали с молодым беглецом. Перед нами стоял бунтарь. Это не убежденный антикоммунист, пришедший в мир свободы по ясным идеологическим причинам. Нет, он принял решение уйти из дома отца, отказаться от налаженной жизни и окунуться в чужой и манящий мир хотя и после многих переживаний и размышлений, но только в силу общего желания свободы, как таковой. Он явно неуравновешенный молодой человек и не имеет еще четких интересов — отталкиваясь от коммунизма, так сказать, нутром.
Поэтому мы очень далеки от производства Валерия в «герои освободительной революционной борьбы». Его отрицание коммунистического режима — явление хаотического, быть может лаже просто бунтарского характера. Тут надо прибавить, конечно, что противников коммунистического режима на нашей закабаленной родине большие миллионы. И приходить от сознания только факта перехода юноши на Запад в восторг,- как это делают некоторые органы западной печати при появлении каждого очередного человека «оттуда», для русских борцов за свободу России не особенно нужно.
Валерий рассказал нам о том, что он слушал на родине радиостанции свободного мирa. Они повлияли на формирование его антикоммунистического мироощущения. У него появилась тяга к свободным людям, к свободному миру. В школе, в классе Валерия Лысикова из тридцати девяти учеников тридцать семь были членами комсомола. Валерий и один из его приятелей решительно отказывались вступить в эту организацию. На наш вопрос — «почему?», молодой собеседник дает ответ: «Не хотел, в жизни есть много вещей интереснее комсомола». С этим каждый из нас согласится. Но не согласны мы с тем, что некоторые круги на Западе сами себе «очки втирают». Появление Валерия Лысикова в свободном мире превращается в какую-то героическую эпопею, в то время как это всего навсего побег молодого бунтаря, которому надо будет еще доказать перед лицом российской политической эмиграции, что он заслуживает звания русского антикоммуниста. Не в пример некоторым органам печати, мы полагаем, что молодой «анархист», — как сам себя называет наш беглец, — в настоящем своем бунтарском состоянии не может принести пользы общему делу. Пользу Валерий Лысиков может принести тогда, когда из огульного отрицания и хаотического состояния своей натуры найдет путь к ясному осознанию и осмыслению судьбы своего народа и целей нашей освободительной борьбы. Для этого он нуждается не в идеализации, а в твердом и трезвом политико-воспитательном воздействии и поддержке со стороны нашей политической эмиграции. Мы уже не раз читали в советских газетах о явлении, которое стало невозможным скрывать: о том, что большая часть молодежи Советского Союза растет и выходит в жизнь чужеродным, в отношении коммунистического режима и учения, телом. Пример Валерия Лысикова показывает, что подобные процессы происходят и в правоверных, казалось бы, коммунистических семьях. Это — хороший показатель. И если, оторвавшись от коммунизма, какие-то группы несоветской молодежи еще не находят правильной дороги и правильного дела для проявления своей энергии (прямо говоря, иногда идут и уголовным путем), — это беда временная. И дорогу, и дело они найдут! В данной же обстановке всякое проявление иного, духа колеблет и подрывает коммунистический «монолит». 30 марта свое освещение «случаю Лысикова» дало московское радио. Что оно могло сказать? Конечно, оно говорило о «похищении» и о «насильственном задержании»,.. Старая песня! Но внимания достойна та беспредельная наглость, с которой коммунистическое радио утверждает, что на свидании с родителями Валерий заявил о своем желании вернуться домой. . . Мы, в самых свободных условиях беседовавшие с Валерием, можем категорически вместе с этим заявить обратное. Но мы одновременно хотим отметить и другое. Неуравновешенный юноша с неосознанными стремлениями — Валерий, по нашему мнению, может спустя какое-то время почувствовать себя одиноким, разочарованным. . . Может захотеть и вернуться. . .
Ну, что-ж — мы уверены, что обратный путь для него всегда остается открытым. Во всяком случае, приход к нам Валерия Лысикова поставил перед российской политической эмиграцией некоторые новые проблемы. . .
С. Бобров

меньшевистское издание «Социалистический Вестник»: Маленькой иллюстрацией к моей мысли является история с недавно перешедшим на Запад юношей Валерием Лысиковым. Взбалмошного мальчика сначала объявили политическим героем, с ним устраивали интервью, записывали на ленту его политические оценки положения в СССР. Но после того, как таким образом вскружили ему голову, его стали водить по ресторанам и кино-театрам и, кажется, даже по ночным барам. Чиновники западных учреждений старались показать ему то, что, по их мнению, должно было для молодого человека явиться самым привлекательным. Но они не понимали, что для молодого человека, воспитанного в СССР, все эти веши отнюдь не являются идеалом. Удивительно-ли, что, не привлеченный, а скорее отпутанный тем, что он увидел, молодой парень быстро разочаровался в Западе и захотел вернуться домой «к маме и папе». Но случай с Лысиковым характерен только для иллюстрации неумелости западных властей и их непонимания советской психологии. Но если в деле Лысикова принимали участие самые высокие чины, и чуть ли не сам Эйзенхауэр, которому, как известно, Жуков написал личное письмо с крокодиловыми слезами о горе бедных родителей Валерия, то совершенно в другой обстановке оказываются ординарные рядовые, лейтенанты, капитаны и майоры, перешедшие за последние 8 лет на Запад.

Аркадий Петрович Столыпин /На службе России: очерки по истории НТС
Другой новейший эмигрант того времени, семнадцатилетний Валерий Лысиков (сын советского подполковника), выступая 24 марта 1955 года на пресс-конференции в Западном Берлине, восклицает: «Коммунисты — старики... Жестокие, старомодные старики, отжившие свой век, не понимающие, что молодежь хочет жить, а не попугайничать».


И вишенка... Об этом случае вспоминает дипломат Виктор Васильевич Карягин — Чрезвычайный и Полномочный Посланник, заслуженный работник культуры России в мемуарах «Дипломатическая жизнь за кулисами и на сцене» 1994:
...Смехотворно-драматическим случаем предстает теперь инцидент с советским школьником Валерием Лысиковым, учеником 9-го класса нашей школы в Карлсхорсте. В меру лентяй, в меру разгильдяй — обычный парнишка, он рос в семье, где мама управляла всем, в том числе и мужем, майором технической службы ВВС, толстым ремнем которого Валерий был неоднократно сечен за плохие отметки.
Парень получил двойку по математике и просил преподавательницу не записывать оценку в дневник, но та была «принципиальна». После окончания занятий парень сел в городскую электричку и махнул в Западный Берлин, где попросил «политическое убежище». Под шумиху и злорадное улюлюканье над мальчишкой тотчас же взял покровительство так называемый фонд Форда, и его вывезли во Франкфурт, где он начал делать «политические заявления».
Неизвестно, чем кончилось бы это постыдное дело, если бы не вмешательство маршала Г. К. Жукова, который лично обратился к президенту Д. Эйзенхауэру, как к фронтовому собрату. Валерия привезли обратно в Берлин, принимать его отправились мать и офицеры нашей комендатуры. Как мне рассказывал помощник коменданта майор А. С. Шилов, первым делом мать велела перепуганному мальчишке снять чужие часы, заморскую экипировку и переодеться в свою одежду. В машине еще в Западном Берлине, где их сопровождал экскорт военной полиции, мать начала «воспитание» на русский манер, и два наших офицера едва смогли ее унять.



Напрашивается простая арифметическая задача: В школе, в классе Валерия Лысикова из тридцати девяти учеников тридцать семь были членами комсомола. Валерий и один из его приятелей решительно отказывались вступить в эту организацию. Вопрос, - сколько двоечников было в классе Валерия Лысикова. :)

ХРОНИКИ УКРУАНДЫ
sstoyan
Великая ГЕНОТЕБЕ. Рассвет.

В дни, когда презренный БАТОНА ДОНБАССА овладел УКРУАНДОЙ была в народе XOXЛУТУ великая скорбь. Ибо хитроумный ПУТИ I подкупил БАТОНА ДОНБАССА, дабы сделать XOXЛУТУ рабами РУТСИ, и овладеть УКРУАНДОЙ навсегда. И сильнее всех сокрушались лучшие из XOXЛУТУ, и плачь и стон стояли над городом их ЛЬВАНДА. И говорили меж собой XOXЛУТУ: "Вот, нет на нас благословения БНДЕРЫ - как же нам сотворить ГЕНОТЕБЕ? Ничтожны мы перед силою МСКЕЛЕ, увы нам!"
Read more...Collapse )

Хроники Хохлуту
sstoyan
АПОКРИФ О ВОЙНЕ

История эта - позор XOXЛУТУ. Ибо она том, как худшие из XOXЛУТУ, в годы Большой Войны оказались подобны РУТСИ. Да хранится история сия в тайне от юношей XOXЛУТУ, чтоб не смущалось сердце их, и что не было у них мыслей о ничтожестве XOXЛУТУ. И чтоб они вечно почитали БНДЕРУ. Ибо XOXЛУТУ - великие, мудрые.
Read more...Collapse )

сигнальный револьвер Калашникова
sstoyan
для производства шума в общественных местах
Сын Михаил Тимофеевича постарался. Свисток Калашникова ожидается



Подробнее: Так вот ты какой, Револьвер Калашникова...

Куб смерти
sstoyan

Mosin Nagant
Вы - непрвзойдённый стрелок, одержимый душами погибших воинов. Демоническое воплощение Куба убийств. Вы - между жизнью и смертью.
А что о Вас скажет оружие? Пройти тест!

а вот и общая картинка, покрадено с ru-gunsRead more...Collapse )

?

Log in