Знавал я, судари, одного человека, так он, покуда не понимал – благоденствовал, а понял - удавился

Лубянка — все ночи, полные огня. Лубянка — зачем сгубила ты меня?
sstoyan
Интервью 1999 года из журнала «Журналист» с полковником КГБ...
Лихая старушка. Жаль о её деятельности в годы войны автор не удосужился расспросить подробнее.



Далекое — близкое
Е. КОЗЕЛЬЦЕВА, Г. КУЗНЕЦОВ
Журфак и Лубянка
Полковник КГБ под «крышей» Московского университета
С полковником КГБ в отставке Еленой КОЗЕЛЬЦЕВОЙ беседует Георгий КУЗНЕЦОВ

Г.К. Давненько мы с вами, Елена Борисовна, не виделись...
Е.К. Почти лет двадцать, как ушла на пенсию.
Г.К. В одной газете прочел я заметку о журфаке шестидесятых, в которой о вас упоминается. Еще в некоторых книгах, написанных бывшими чекистами, вашу фамилию встретил. И понял, что пришла пора взять у вас, курировавшей МГУ по линии «бдительности», интервью.
Е.К. Никаких интервью. Просто поговорить — другое дело... А заметка — это про трех студентов, кажется?
Г.К. Про них. Валера, Марк и Леонид в пустой аудитории играли в карты, запершись, как водится, ножкой стула. К ним вломился комсомольский оперотряд: ага, листовки сочиняете — ведь завтра суд над Синявским и Даниэлем! Трясли ребят, ничего не добились, а выслужиться сыщикам-любителям хотелось, и направили они подозреваемых куда следует. Цитирую заметку: «Профессионалом оказалась женщина. Симпатичная, никак не старая, глаза умные и красивые, настороженные, но не бегают. По-моему, она сразу смекнула все: и то, что листовок мы не изготавливали, и то, что все равно бы не признались».
Е.К. Отпустила я их с Богом, а потом они сами ко мне прибежали, потому что на журфаке никак не хотели закрывать это «дело».
Г.К. Комсомол был у нас гораздо старательней, чем КГБ. Оперотрядовцы приходили в 7 утра, чтобы застукать в постели у аспиранта непрописанную девушку — паспорта проверяли! Я их поначалу пытался послать куда подальше, мне уж за тридцать было, матерый журналюга — так они на товарища Гришина сослались, на МГК КПСС! А вечером комсомольцы-добровольцы вваливались в качестве санкомиссии, водили пальцем по нижней перекладине стула и очень радовались, обнаружив пыль. Словом, никакого КГБ не надо было — полное самообслуживание под руководством парткома... Но, Елена Борисовна, у вас ведь наверняка были дела и посерьезней, чем беседа с нашкодившими студентами? Как Лубянка в вашем лице опекала нас?
Е.К. Ну, журфак было кому опекать и помимо меня. Молодые офицеры там работали.
Г.К. А вы как бы сверху присматривали? Я имею в виду, что кабинет ваш был, кажется, в высотном здании на Ленгорах.
Е.К. А где ему быть, если я считалась референтом ректора Ивана Георгиевича Петровского?
Г.К. Вы, конечно же, знали Гавриила Попова, тогдашнего декана экономического факультета. Так вот, он позже в одной из своих статей писал, что Административная Система была невозможна без подсистемы КГБ, чья функция могла реализоваться «и в относительно культурном, и в варварском виде». Как я понимаю, вы придерживались культурного варианта?
Е.К. Университет все-таки храм науки. Я ведь пришла туда как только это здание построили. Кстати, Попов в той же статье, о которой вы напомнили, хорошо написал, что с каждой сменой поколений Административная Система становится хуже. Приходят люди, воспитанные самой этой Системой в духе чинопочитания, без инициативы, без собственных идей и мнений. Я и без Попова, к сожалению, это видела.
Г.К. Вероятно, в МГУ вы ведали тем, что называлось «подбором и расстановкой кадров»?
Е.К. По воле тогдашнего ректора МГУ академика Петровского я участвовала в решении многих вопросов, связанных с управлением всем сложным университетским хозяйством и обеспечением его безопасности. Вплоть до создания новых факультетов и сохранения старых. Обсуждался, например, вопрос о судьбе журфака. Некоторые люди из партийных органов предлагали сосредоточить подготовку журналистов в системе ВПШ — высших партшкол. Там, дескать, сумеют лучше подковать в марксистско-ленинском духе.
Г.К. Насколько я помню, на Ленгорах было к журфаку двойственное отношение. Ученые не могли понять, что же мы такое — то ли строгая «партийная зона», то ли рассадник вольности...
Е.К. ...Но во всяком случае не наука. Так и говорили на большом Ученом совете. Обрадовались, что можно от этих журналистов наконец освободиться. Но декан Ясен Засурский всякий раз подчеркивал важность общегуманитарной, именно научной подготовки будущих журналистов. Кажется, удачным оказался мой аргумент о том, что на факультете у журналистов ученые-филологи сильнее, чем на самом филфаке. Подумали, прикинули — и правда. Профессора Шведов, Архипов, Кучборская, Бабаев, Западов...
Г.К. Законодатель русского языка Розенталь...
Е.К. Это все были личности, известные в науке. В общем, не отдали журфак, сохранили в МГУ. А если учесть, что на Москву равнялись в других городах, сохранили и всю систему университетской подготовки журналистов в СССР. Я не слукавлю, если скажу, что наши журналисты мирового класса и по образованию, и по силе духа... Что касается «кадровых вопросов», приходилось разбираться, где принципиальный научный спор, а где столкновение амбиций. Помню, как поссорились два академика, а дело страдало. Пришлось мне их мирить — с помощью третьего академика. Да вы и сами были на той встрече как журналист. У меня где-то фотография хранится. Петровский, Александров, Тихонов и вы с микрофоном. Редкий случай — интервью с тремя академиками сразу!
Г.К. Пример того, как спецслужбы «втемную» используют журналистов. Я ведь не знал, что они были в ссоре и что я фиксирую исторический факт их примирения... Вы мне вот что скажите. Для вмешательства в судьбу научных направлений нужна была, вероятно, некоторая научная квалификация? Какое учебное заведение вы заканчивали?
Е.К. Московский электромеханический институт инженеров транспорта. Еще перед войной. После института направили в наркомат путей сообщения. Там я поняла, что это не мое призвание. И пришла в здание на Лубянке. Сама. Книжек начиталась, кино насмотрелась и пришла туда за романтикой. Попросилась на работу. Было мне тогда 19 лет. Кадровик не хотел со мной разговаривать, но как раз к нему зашел другой чекист — мне в отдел, говорит, именно такие люди нужны.
Г.К. Одну минуточку. В 19 лет вы закончили вуз?!
Е.К. Дело прошлое. Пришлось приписать себе годы еще в Воронеже, когда я жила со старенькой бабушкой и мы голодали. Чтобы взяли на завод, знакомый врач за две бутылки самогона выдал необходимую справку. Девушка я была сильная, сразу поставили к станку на авиационном заводе. Потом один конструктор говорит: езжай в Москву, тебе учиться надо. Завод и направил меня на учебу.
Г.К. Итак, МЭМИИТ, потом Лубянка...
Е.К. Потом фронт. Разведка. Ходила в тыл к немцам, когда мы драпали от них и когда они от нас. Обслуживать науку я стала после войны. Можно только гордиться совместной работой и большой дружбой, связавшей меня с Мстиславом Всеволодовичем Келдышем, Иваном Георгиевичем Петровским, Андреем Николаевичем Тихоновым и многими другими. Храню книги с их надписями. Письма. Воспоминания тоже со мной.
Г.К. Среди многих чекистских мемуаров выделяется, по-моему, книга Евгения Грига. Широк, остроумен, талантлив! Сказалось, видно, и то, что, работая в ВААПе (агентстве по авторским правам), он много общался с литераторами. Тоже полковник Пятого главка. О Бобкове, вашем общем начальнике, хорошо отзывается и о многих коллегах, но процент дураков и негодяев, судя по его мемуарам, на Лубянке был не меньше, чем в других местах. Одни прозвища чего стоят: Пропойца, Палкин, Рыхлый...
Е.К. Попробовал бы он раньше это сказать... Григ? Псевдоним, конечно.
Г.К. Вы должны его знать. Одно время он опекал курсы русского языка для иностранцев при МГУ — рядом, значит, работали. К чему я его вспомнил? Есть у него тонкая, по-моему, мысль: переходя «под крышу» какого-нибудь интеллигентного заведения, оперработник начинает душою принадлежать к этой среде, более интересной, чем Лубянская. Такие «подкрышники», честно работая на своей новой должности, становились все более независимыми от КГБ, что начальству лубянскому не нравилось.
Е.К. Пожалуй, в чем-то он прав. Моей душе, несомненно, была близка научная среда, и там. как я уже говорила, у меня было немало настоящих друзей. Но все- таки основной жизнью моей оставалась Лубянка.
Г.К. Если уж зашла речь о мемуарах, написанных вашими коллегами с Лубянки. С явной симпатией вспоминают о вас генерал КГБ Вячеслав Широнин (кстати, выпускник журфака, чем он гордится) и тот же Филипп Бобков в книге «КГБ и власть». Из контекста следует, что вы помогли одному студенту журфака, который под впечатлением венгерских событий 56-го года задумал бороться с советским режимом. Стал сколачивать группу. Его, естественно, заложили товарищи. А вы ограничились душеспасительными беседами — вместо того, чтобы создать громкое дело и получить лишнюю звездочку. Через несколько лет он, окончив университет, попросился на работу в КГБ. Уже замечено: нередко бывшие уголовники хотят поступить на юридический факультет, а вот бывший диссидент захотел в КГБ. И вы с Бобковым рискнули — скрыли от кадровиков венгерский эпизод его молодости и даже поручились за него.
Ё.К. По законам того времени, когда на совещаниях у Филиппа Денисовича некоторые офицеры хвастались: вот у нас в таком-то вузе столько-то арестов, — запросто можно было поломать судьбу и этому студенту, и его товарищам. За четверть века моей работы в МГУ за мной был только один арест. Молодой физик копировал чертежи, данные о новых изобретениях и тащил все это на встречу с иностранцем. Я пыталась его «профилактировать». A он после ареста заявил откровенно: «Мне доллары нужны для красивой жизни. Молодые годы надо прожить красиво». Ну, говорю, тут наши дороги в понимании красоты расходятся.
Г.К. Можно предположить (это я опять же у Грига вычитал), что среди иностранцев, обучавшихся у нас. были люди, выполнявшие задания разведок. К некоторым Григ с коллегами наведывался в общежитие МГУ с негласным обыском. В их отсутствие, конечно. А с другой стороны, наш факультет (особенно международное отделение) — не был ли он кузницей кадров для Первого главка, который теперь отделился от тайной полиции и называется СВР — служба внешней разведки в Ясеневе?
Е.К. Предположить можно все что угодно.
Г.К. Евгений Максимович Примаков, выступая у нас на факультете еще в качестве главы СВР, говорил будущим журналистам, что разведка — это достойная мужская работа.
Е.К. И он прав.
Г.К. Какие качества журналистов оказались привлекательными для разведки?
Е.К. Их широкая образованность, умение вступить в разговор и возможность это сделать в интересах своей газеты. Много общего у разведчика и журналиста. И тот, и другой должны работать в интересах своей родины, не щадя своей жизни, все время находясь в гуще событий и обладая полной информацией о происходящем.
Г.К. Но почему в таком случае нашим студентам-международникам запрещались «неконтролируемые контакты» со студентами-иностранцами? Я об этом не знал, даю задание взять интервью у иностранцев — на меня смотрят как на контрика. Казалось бы, готовишься за рубеж — изучай их психологию, заводи знакомства. Нет, говорят, нас предупредили, что мы не имеем права общаться с иностранцами. И это — учась на одном факультете пять лет! Бред собачий!
Е.К. А это как раз то, что Бобков в своей книге называет перестраховкой. Это недоверие к людям, которое нас губило. До меня другие истории доходили. Как у вас на журфаке, к примеру, две иностранки подрались из-за русского парня. Как француженка ездила на электричке к нему под Рязань помогать в уборке картошки.
Г.К. Нарушила 40-километровую зону! Им ведь запрещалось пересекать первое кольцо «стратегической бетонки», которой тогда и на картах не было. А она, значит, в Рязани узнала главный наш секрет — как на самом деле живут советские люди.
Е.К. Мамаша послала ее учиться в Москву, потому что девица была бойкая, ходила в Париже на студенческие демонстрации, ей там даже передний зуб выбили. Езжай, говорит мамаша, в СССР, я буду за тебя спокойна, там студенческие демонстрации запрещены. А она и тут нашла возможность себя проявить.
Г.К. И что же, отправили обратно в Париж?
Е.К. Нет, дали доучиться. Парню, конечно, сказали, чтоб в Рязань ее больше не возил. Но любви не препятствовали. Красивая была девушка и смелая. Нежно говорила о России.
Г.К. И самого, небось, дальше Рязани не пустили? «Неконтролируемый контакт» с иностранкой — жуткое преступление...
Е.К. За любовь француженки надо расплачиваться. Как и за все в жизни. И разве могло быть у нас что-то неконтролируемое? Вы же сказали про «самообслуживание». На себе ведь это испытали. Но с парнем ограничились профилактикой.
Г.К. Что среди студентов есть Павлики Морозовы, которые следят за идейной чистотой преподавателей, я знал. Вызывали в партком, просвещали. (Кстати, наш секретарь парткома уехал жить в Америку — коммунисты всегда впереди!) Но чтобы коллеги из Оренбурга прислали донос! Заметьте, я там был в командировке в январе 1970 года. А донос на Лубянку поступил только летом, когда до Оренбурга дошел пятый номер «Журналиста» с критической статьей. Я их, конечно, в смешном свете выставил, просто дал репортаж о том, как натаскивают выступающих на репетициях. Они ответили в два адреса — в редакцию журнала и на Лубянку. И вы меня вызвали на профилактическую беседу. Слава Богу, познакомились мы раньше, когда я добрался с магнитофоном до ректора Петровского, в Кремлевскую больницу. Отложить интервью было нельзя, ректор баллотировался в Верховный Совет СССР, а вы и зашли в палату: «Дай погляжу, что это за журналист такой к нашему больному прорвался». В другой-то раз вы гораздо суровее выглядели.
Е.К. А что вы там наболтали в Оренбурге? Про Брежнева что-нибудь?
Г.К. Нет. про «социализм с человеческим лицом». Я ведь был в Праге за два месяца до наших танков, пришел в полный восторг от бесцензурного ТВ и сказал: вот бы поработать так, как чехи, — тогда и помирать можно. В доносе было еще о моем неправильном отношении к рабочему классу, о желании ввести «полпроцента безработицы». Я просто пересказал мысль главного инженера завода «Москвич». Мы ехали с ним на какой-то иномарке, я спросил, когда мы станем делать не хуже. Он и ответил: когда у меня будут нормальные рабочие, а не лимитчики, и когда будет подбор рабочей силы со стороны проходной. Умные руководители уже тогда видели все пороки Административной Системы.
Е.К. Самый популярный сюжет у болтунов был про Брежнева. Однажды пришлось за это отругать даже одного академика, Героя Соцтруда и лауреата. На него письмо пришло аж Андропову.
Г.К. И как Андропов реагировал?
Е.К. Что же, говорит, ваш академик не понимает, что негоже в присутствии пяти человек такие разговоры вести!
Г.К. Примерно то же самое я от вас услышал. Но я- то с одним человеком разговаривал, у него дома, за рюмкой чая, так сказать. А он еще вторую подпись поставил — своего шофера. Вроде это я в машине излагал. Вы же мне разъяснили, что надо быть в своей стране вроде Штирлица, думать, что говоришь и с кем. Слово не воробей, поймают — и вылетишь. Хорошо, что мы начали забывать эту пословицу. А молодым и вовсе не понять. Рассказываю, например, что ректор Петровский умер прямо в ЦК на Старой площади после разговора с чиновником — не верят: как можно было на ректора МГУ голос повышать? На члена Президиума Верховного Совета СССР? И зачем его, беспартийного, туда вызывали?
Е.К. Туда я с ним, к сожалению, не ездила. С партийными работниками я избегала иметь дело. Как только кто-нибудь избирался в высшие партийные органы — все, он уже вне досягаемости КГБ. И он, и его родственники — это я поняла, к сожалению, впоследствии, когда уходила на пенсию в 1980 году. Как раз перед этим я «побеседовала» с внуком одного из партийных руководителей страны. Внук учился в МГУ плохо. Я ему сказала: учти, дедушка не вечен, придется тебе самому в жизни пробиваться, а как ты со своими привычками это сможешь? А внучок и передал наш разговор: как это — дедушка может быть не вечен?
Г.К. Ну и сюжет! Непременно надо этот разговор опубликовать. Пусть молодые почитают.
Е.К. Для профилактики... На вас, значит, наш разговор подействовал и болтать вы перестали?
Г.К. Вы же сказали: знай, где и с кем. Был у меня хороший друг, каждый его приезд в отпуск был праздником. В 45 лет стихи написал: «Я пик своей судьбы прошел, и был он невелик». И еще: «Я соскучился по тебе, снег, я не видел тебя пять зим...»
Е.К. Он был журналист?
Г.К. Да, загранкорреспондент. И полковник внешней разведки. Он тоже знал, что надо и в собственной стране быть Штирлицем.


КОЗЕЛЬЦЕВА Елена Борисовна, сотрудник органов госбезопасности, в 1948-1980 старший куратор МГБ-КГБ по МГУ (официальная должность зам. проректора по режиму), в 1965 подполковник. Живет в Москве.

Мемуаров и печатных трудов за исключением
Козельцева Е. О Келдыше, Петровском и других великих ученых. // Сб. Лубянка: обеспечение экономической безопасности государства. М.: 2005.
не наблюдается...

Либерал конечно не мог не помянуть всуе П.Морозова который давал показания в суде по делу отца - оборзевшего советского сельского функционера, типичного "цапка" той эпохи. Семейные кланы этих новых кулаков-цапков и высылались в период коллективизации.

?

Log in